Говорить о себе и о собственном прошлом всегда было трудно. Не неловко — именно трудно, будто каждое слово приходилось вытаскивать изнутри ногтями, оставляя под ними живую плоть. Потому что рассказ о себе — это не повествование, а обнажение, медленное и беспощадное. Снятие не одежды, скорее уж кожи. Особенно перед тем, кто остаётся чужим.
Даэнорт не был ему никем — ни другом, ни союзником, ни даже фигурой, заслуживающей внимания. Просто случайный эльф. Скиталец. Имя без веса. Просьба, отправленная скорее из праздного интереса, чем из настоящей веры в ответ. Или… из-за отсутствия других путей? Эта мысль неприятно царапнула сознание. В таком свете ситуация выглядела даже не трагично — унизительно. И в этом было что-то издевательски смешное.
Он вспомнил слова одного старого мудреца, давно умершего или, возможно, никогда и не существовавшего:
«Одинокие души бредут по миру, пока не наткнутся на таких же. И тогда — впервые — решаются показать своё истинное естество».
Когда-то это звучало пошло. Слишком просто. Слишком красиво. Но сейчас, стоя на краю чужой, не своей, откровенности, Даэн вынужден был признать — в этой фразе была капля истины. Ядовитая, но настоящая.
Когда вопрос сорвался с губ и повис в воздухе — тяжёлый, неуместный, живущий собственной жизнью, — выражение лица Батисты изменилось так резко, как меняют цвет листья горелистника под палящим солнцем. И в этот миг Даэнорт понял: он задел не те струны. Совсем не те.
Улыбка слетела с его лица сама собой, словно её никогда там и не было. Тема оказалась болезненной. Закрытой. Возможно — запретной. Не желанной. Не предназначенной для чужих ушей. Для Хоши — точно. Но Карн’Вэйн, как и всегда, не сумел остановиться. Любопытство? Или привычка идти туда, где больнее всего?
И чем дольше длился этот молчаливый спектакль — этот натянутый, хрупкий отыгрыш будущего Хранителя Лесов, — тем хуже становилось, как ни странно, самому Даэнорту. Он давно заметил за собой эту проклятую особенность: его тело и дух отзывались на переживания быстрее, чем разум успевал их осознать. Ментальное напряжение неизбежно становилось физическим.
Последним гвоздём в крышку гроба стала сцена агонии.
Она вспыхнула внезапно, без предупреждения. Внутри всё закипело, будто кто-то плеснул в него расплавленную желчь. Она разъедала внутренности, медленно, методично, с наслаждением. Дыхание сбилось, стало рваным, поверхностным, как у загнанного зверя. Казалось, будто незримая рука Анимы — мягкая, почти ласковая — скользнула по его туловищу и остановилась у горла. Сжалась. Не спеша. С намерением.
Сдавить.
Разломать каждое полукольцо трахеи.
Стереть в пыль каждый позвонок.
Чувство было настолько невыносимым, что, к счастью или к несчастью, Батиста этого не видел. Даэнорт вцепился в край стола, пальцы побелели, ногти впились в дерево, лишь бы не рухнуть вперёд, не удариться лицом и не начать корчиться в этих унизительных, беспомощных судорогах.
Пространство вокруг потеряло форму. Оно сжималось и разжималось, как грудная клетка, забывшая ритм дыхания. Реальность распадалась на тысячи капель, растекалась по поверхности сознания и снова собиралась в единое пятно. В углу комнаты возник недовольный силуэт отца — слишком реальный, чтобы быть воспоминанием. За спиной Батисты мерцали фигуры эльфов его клана, склонённые друг к другу, шепчущиеся.
Осуждение.
Взгляды — острые, как копья, вонзающиеся прямо в плоть.
Слова — тихие, но неумолимые, просачивающиеся по углам залов и коридоров, следовавшие за ним годами.
Воздух закончился.
Руки судорожно метнулись к горлу, пытаясь разжать невидимую хватку, вырвать хоть крошечную порцию кислорода. Но хватка не ослабевала. Это длилось долго. Достаточно, чтобы усомниться: а тронуло ли это вообще его собеседника?
Пересилив себя, цепляясь за остатки самообладания, Даэн всё же нашёл в себе силы продолжить. Голос давался с трудом. В нём звенела усталость, истощение, слова путались, мысли сбивались, словно не желали выстраиваться в связную линию.
— Я… я… я не знаю, к-какой путь был пройден в-вами… — он запнулся, закашлялся, пытаясь вдохнуть. — Но… кх-кх… но… пока у кого-то есть то, что он хочет сохранить… и то… ради чего он хочет жить… он ни-никогда не станет пустым сосудом.
Говорил ли он это Хоши Батисте — или себе самому?
Даэнорт уже не мог различить. Сознание плыло, реальность теряла чёткость. Но одно было очевидно: они слишком похожи. Как отражения в мутной воде.
Тот, от кого отказались боги.
И тот, кто никогда не слышал их голоса.
