Даэнорт не замечал в поведении девочки ничего по-настоящему странного. Слишком юная, слишком открытая — на вид лет пятнадцать, не больше. Для эльфов это возраст, сопоставимый с трёх- или четырёхлетним человеческим ребёнком: искренность без оглядки, эмоции без фильтров, радость, вспыхивающая от одной лишь мысли о возвращении домой. Настроения у таких меняются стремительно, и придавать этому значение значило бы впасть в подозрительность, граничащую с паранойей — тем, чем Даэнорт никогда не страдал.
Он жил в постоянном напряжении, да. Боль не отпускала его ни днём, ни ночью, не позволяя по-настоящему расслабиться. Но это не означало, что он видел угрозу в каждом жесте или улыбке. Подозревать всех и вся — не его путь.
— П-приятно познакомиться, Эллайда… — произнёс он, следуя за ней всё дальше.
Лес тем временем начинал меняться. Они уходили всё глубже — туда, где не пролегали тропы, где не слышно было шагов путников и не чувствовалось дыхания поселений. Это была глушь Зеленолесья: нет дорог, нет указателей, нет чужих следов. Даэн невольно навострил уши.
Он поймал себя на мысли, что, возможно, позволил очарованию момента притупить бдительность. Музыка, звучавшая прежде, мягкость происходящего, детская доверчивость — всё это могло усыпить даже опытного скитальца. Но разбойников здесь быть не должно. Лесная стража следила за округой слишком пристально, чтобы подобное прошло незамеченным.
Даэн продолжал оправдывать Эллайду. До последнего.
Пока она не обернулась.
На одно короткое мгновение мир словно дал трещину. Уши эльфа резко встрепенулись, а ладонь, прежде спокойно сжимающая детскую руку, соскользнула — и тут же сомкнулась на рукояти Каэр’Сэлвейна. В груди вспыхнуло острое, холодное чувство. Не страх — нет. Удивление, смешанное с досадой. И злость.
На себя — за доверчивость.
На неё — за этот жест.
Или на того, кто всё это подстроил.
— …Эллайда, — выдохнул он почти шёпотом. — Если ты так шутишь — это не смешно.
Он не сделал ни шага вперёд. Остался на месте. Детская шалость? Игра с магией? В Зеленолесье подобное случается. Он хотел верить именно в это.
Но затем его взгляд скользнул к источнику сияния. К свету. К звуку.
Музыка всё ещё звучала — но теперь в ней не было прежней чистоты. Она больше не казалась ни ангельской, ни божественной. Напротив, в её переливах слышалось что-то иное: чуждое, настойчивое, слишком внимательное. Предательски зловещее.
