Меч юного рыцаря вонзился в плоть его бедра — удар был быстр, полон отчаяния и яростного порыва, но лишен мастерства; мужчина в сером плаще лишь стиснул челюсти и сквозь зубы процедил одно презрительное слово: «Насекомое…»
Он толкнул Гелебора здоровой ногой в грудь, используя сам импульс атаки противника, чтобы тот не смог уклониться, и в тот же миг его собственный клинок, чёрный и безмолвный, как тень, прочертил резкую линию по второй ноге юноши — лишь чтобы приковать его к земле болью.
Внезапно слева нахлынул ледяной холод: зверолюд, в отчаянии и страхе, вцепился ему в плечо и нацелился своими рогами, надеясь сбить с ног и создать шанс для побега. Однако мужчина не отступил и не попытался освободиться — напротив, он резко развернулся, схватил оленеголового за рога и, перехватив его собственный порыв, с силой прижал к каменной стене так, что та глухо отозвалась ударом по затылку несчастного.
Один точный, почти хирургический тычок пальцами в сонную артерию — и тело зверолюда обмякло, погрузившись в безмятежное забвение, не смерть, но временное изгнание из мира боли и страха. Аккуратно, почти бережно, будто обращаясь с хрупким сосудом, содержащим нечто ценное, он опустил бесчувственное тело на землю.
Повернувшись, он увидел, как Гелебор корчится в объятиях огня — пламя, рождённое заклинанием его напарника, жадно обвивало доспехи, кожу и волосы юноши, превращая благородный порыв в мучительное зрелище.
Тот же напарник, стоя в стороне, смеялся безудержно, почти истерически. Мужчина в сером не двинулся с места: он не собирался вмешиваться, не желал ни спасать, ни ускорять конец. Лишь тихий, едва слышный шёпот сорвался с его губ: «Грёбанный псих…».
