— Старый мир, говоришь… — Аглая тихо улыбнулась, однако улыбка эта не несла в себе ни привычного озорства, ни насмешки. Она медленно перевела взгляд с Агаты на Азраила, а затем остановилась на Маат, и в её выцветших, словно вымытых временем изумрудных глазах вспыхнуло нечто до странности человеческое — печаль, перемешанная с ностальгией и сожалением, понятным лишь тем, кто пережил тот кошмар наяву. — А ведь тогда… я была совсем маленькой. Она замолчала, позволяя тишине ненадолго воцариться в комнате, будто не слова подбирала, а заново открывала давно запечатанные двери собственной памяти.
— На самом деле “Старый мир” — всего лишь название, которое придумали пережившие его гибель. Оно удобно, но лживо. Мир невозможно разделить на старый и новый так же легко, как книгу на главы. Он был неизмеримо больше, чем всё, что известно вам теперь. Мы стали свидетелями гибели лишь одного исполинского края, одного материка, затерянного среди бесчисленных земель, после чего были вынуждены бежать и назвать новое пристанище новым миром. Однако разве перестаёт существовать океан лишь потому, что ты больше не видишь его берегов? Её голос стал глубже, приобретая странную, почти гипнотическую плавность, будто ведьма продолжала рассказывать сказку своему дитя.
— Попробуй представить землю, настолько огромную, что путешествие через неё занимало бы не месяца, а годы. Горные хребты, подпирающие небосвод так высоко, что их вершины месяцами не видели солнечного света, скрываясь среди вечных облаков. Леса, где древесные кроны сплетались в единый зелёный свод, под которым никогда не наступал день, а реки были столь широки, что противоположный берег терялся в голубоватой дымке. Представь моря, переходящие в океаны без конца и края, воды которых отражали не одно, а сразу несколько созвездий, незнакомых нынешнему небу. Были пустыни, где песок переливался серебром под луной, равнины, усыпанные коврами цветов, не имевших названий ни на одном известном языке, и болота, настолько древние, что сама земля под ними помнила первые шаги смертных. Она прикрыла глаза, словно всё это по-прежнему стояло перед ней.
— А над этим миром властвовало небо. Оно было живым. Его бороздили драконы — не те жалкие создания, которыми может похвастаться народ Холмов, а исполины, чьи крылья заслоняли солнечный свет, а один взмах разрывал облачные моря на многие лиги вокруг. Когда они взлетали, сама земля отвечала им глухим рокотом, а когда опускались на вершины гор, казалось, будто меняются очертания целых континентов. На её лице появилась едва заметная улыбка.
— Это было удивительное время. Великое… и безнадёжное одновременно. Народы созидали города невероятной красоты, возводили дворцы, способные, казалось, пережить тысячелетия, разговаривали с духами лесов, укрощали магию стихий, покоряли моря, исследовали небеса и спорили друг с другом о вещах, которые сегодняшним мудрецам показались бы всего лишь школьными уроками. Эльфы, люди, дварфы, великаны, ведьмы, драконьи династии и десятки иных народов делили один мир, бесконечно восхищаясь собственным величием. Но существовала одна черта, одинаковая для всех разумных существ, независимо от крови, языка или продолжительности жизни. Сколько бы судьба ни вложила в их руки, им неизменно хотелось большего. За каждым великим открытием следовало новое оружие. За каждым союзом рождалась новая причина для войны. За каждым расцветом уже стояла тень грядущего падения. Она медленно открыла глаза.
— А потом… пришла Зима. Это слово прозвучало почти шёпотом, однако от него по комнате словно пробежал холод. — Не время года. Не мороз. Не метель. Мы называем её Зимой лишь потому, что в нашем языке так и не появилось слова, способного описать то, чем она была на самом деле. Она не наступила в один день — она медленно проникала в мир, подобно болезни, которую невозможно заметить, пока та не охватит всё тело. С каждым новым месяцем солнце становилось слабее, ночи — длиннее, а воздух — тяжелее. Замерзали не только реки. Замерзали голоса. Замерзали надежды. Даже время будто начинало течь медленнее, словно сам мир сопротивлялся неизбежному концу. Её пальцы едва заметно сжали край чашки.
— Одна за другой переставали петь птицы. Смолкали кузницы, в которых столетиями не угасал огонь. Исчезали караваны, не доходившие до своих городов. Великие библиотеки покрывались инеем прежде, чем их успевали покинуть последние хранители знаний. Деревья стояли живыми, но переставали шелестеть. Моря становились неподвижными, будто обращёнными в зеркало. И однажды наступил день, когда весь этот огромный мир перестал звучать. Гул миллионов жизней, непрерывно сопровождавший существование всего сущего, исчез без следа, уступив место такой всеобъемлющей, звенящей тишине, что она начинала казаться голосом самой Бездны. Тогда многие впервые поняли, что тишина способна быть страшнее любого крика. Казалось, сама действительность треснула, открыв бездонную пропасть, готовую поглотить не только жизнь, но и память о ней. Она надолго умолкла, словно вновь переживая увиденное.
— За долгие года я изучила всё, до чего смогла дотянуться. Древние рукописи, воспоминания многолетних, уцелевшие артефакты, следы магии. И чем больше я узнавала, тем сильнее понимала, что случившееся не было прихотью природы и не являлось неизбежным концом эпохи. Нет… кто-то распахнул дверь, которую открывать было нельзя. Кто-то оказался настолько самонадеян, что решил прикоснуться к силам, не принадлежавшим этому миру. И в тот миг в нашу историю вмешалось нечто… чему до сих пор невозможно подобрать имя. Она подняла взгляд на собеседников, и в её глазах впервые за всё время не осталось ни тени улыбки. — Не бог. Боги слишком понятны, чтобы внушать такой ужас. Но и смертным назвать это невозможно. Оно существовало по законам, которых не знает ни магия, ни сама природа, и оставило после себя лишь холод, тишину, энтропию… и мир, который навсегда перестал быть прежним.
