— Если это была шутка, то я её не понял, — слова прозвучали ровно, без тени иронии; у напарника был своеобразный юмор, который редко доходил до мужчины, и ему было трудно отличить шутку от более серьёзных вещей.
Когда переулок остался позади и стена впереди перестала быть просто препятствием, а стала рамой для финального кадра, он замедлил шаг. И тогда он увидел — капли, падающие на мостовую, не просто тёплые. Она кипела. Пар, тонкий, почти невидимый, но он чувствовал жар даже с расстояния. Живой реактор…
Он не был алхимиком. Не знал тонкостей, не вникал в структуру крови, не умел читать яды. Этим занимался другой. Тот, что сейчас цитировал священные строки, будто сама Анима нашептывала ему их на ухо. Он сам же был лишь инструментом, но даже инструмент знал: убивать нельзя.
Жесты были скупыми, почти механическими — ритуал, заученный до автоматизма. Пальцы сложились в несколько причудливых знаков, и одновременно с ним раздался нечленораздельный шёпот. Воздух вокруг сжался. Невидимая полусфера, диаметром чуть больше переулка, вспыхнула внутренним холодом — не ощутимым телом, но чувствующимся кожей. Гул Арбеково оборвался. Даже эхо шагов внутри переулка будто впиталось в камень.
Он опустил руки. Осторожность — не слабость. Мужчина шагнул вперёд; невидимая сфера не просто заглушила звуки, она отрезала их от мира. Кричи сколько хочешь — никто не услышит ни писка. Рука железной хваткой легла на плечо. Пальцы впились в кожу — и в этот момент парень ощутил, как его кровь вскипела от прикосновения. Кожа под пальцами мужчины слегка покраснела, запахло жжёной плотью — но тот даже не моргнул.
— Вот и всё, — сказал он. — Пора домой.
Переулок опустел. На мостовой остались лишь несколько тёмных пятен — и тонкая струйка пара, медленно исчезающая в утреннем холоде.
