В Хранителе Вод жила та особая юношеская самоуверенность, что тонко переплеталась с открытой харизмой. Она притягивала — почти незаметно, но неумолимо. Именно в этом, вероятно, и крылась причина, по которой за ним следовали люди и почему в него верили.
Но между ними пролегала пропасть длиною в век — и ещё немного сверху. То, к чему Альмеон лишь начинал прикасаться, Даэнорт давно пережил, прошёл и увидел собственными глазами.
Пусть он и был вороной в своём собственном роду, пусть большую часть времени проводил словно под замком, — в ходе разговора Карн’Вэйн вдруг осознал: мир они видят по-разному. И это открытие было… занимательным. Почти волнующим. Впервые за многие годы Даэну захотелось не уступить. Сказать поперёк. Вбить острый, неприятный клин в ровную ткань беседы и не позволить собеседнику вести себя за собой.
Почему?
Была ли тому виной самоуверенность Альмеона, отдающая тщеславием? Или же между строк Хранитель успел втоптать в землю не только родные земли эльфа, но и обесценить его многолетние скитания?
Это не ранило. Нет. Скорее раззадоривало — как старая боль, к которой прикасаются намеренно, чтобы убедиться, что она всё ещё жива. И как доказательство этому, магические шрамы на руках пылали ярче, становились больнее и надоедливее.
Новый повелитель Оазиса оставлял после себя двойственное послевкусие. Хотелось оборвать разговор — и в то же время вновь увидеть его. Через год. Через два. Через десять. Встретить взглядом и задать всего один вопрос:
помогла ли ему божественная мудрость и та мощь, что устрашала даже драконов?
Разумеется, если сам Даэнорт к тому времени ещё будет жив.
— Тягаться с самой Анимой… Я хочу увидеть, насколько мудрым окажется такое решение, — произнёс скиталец и впервые за весь разговор поднял взгляд к собеседнику, а не куда-то за него.
Аметистовые глаза встретились со зрачками правителя. В них не было угрозы — лишь бездонная пустота и отстранённость. В них читался путь, уже пройденный, и события, оставившие следы глубже любых шрамов.
Больше он ничего не добавил. Слова были бы избыточны. Его жесты и короткие реплики говорили куда больше, чем могла вместить речь.
Покидая балкон, эльф столкнулся взглядом с тем, кого можно было бы принять за Лорда-Причала. Он не одарил следующего гостя Атона ни интересом, ни настороженностью. Подобно ветру, Даэн растворился в окружении, покидая это мероприятие без сожаления. И всё же его настигло чувство — до боли знакомое. Не привычная тоска. Не человеческая. Тоска по самой жизни. По подлинным ощущениям. По искре, что должна гореть внутри живых существ. В отражении глаз Айзека не было этой искры. Лишь мутная глубина, вызывавшая один и тот же вопрос:
Чего ты жаждешь своим мутным взором?
И — как всегда — отсутствие ответа.
Потому что время не всегда играет на руку. Особенно тем, кто живёт слишком долго.
Отсутствие попытки осмыслить немыслимое, прикрываясь богами, может быть куда большей глупостью.
