Он давно перестал чувствовать удовлетворение.
Не притупление — именно отсутствие, словно само это чувство было выжжено из него до основания. Он даже не помнил, когда в последний раз мог сказать себе: я сделал правильно. Дни, годы, десятилетия слились в бесформенную массу, и где-то в этой массе затерялся тот миг, когда он окончательно потерял надежду — не вспышкой, не криком, а тихо, буднично, как теряют дыхание во сне.
И всё же внутри него продолжал жить огонь.
Жалкий, упрямый, почти постыдный.
Он был похож на ребёнка, который снова и снова тянется к огню, уже обжёгшись сотни раз. Цеплялся за любую соломинку, за любую случайную фразу, за взгляд, за знак, за совпадение, лишь бы не признать: столетнее скитание могло быть напрасным. Что все дороги, все жертвы, все мёртвые имена — ничто, если в конце нет смысла.
Он знал: этот огонь не даёт тепла.
Он лишь не даёт умереть окончательно.
В какой момент он снова сломается? Не внешне — нет, он давно научился идти с ровной спиной. Сломается внутри, исчезнет, замкнётся, растворится в себе, пока тело по инерции будет брести по бездушным горным тропам, где камень помнит больше, чем он сам? В какой день он снова поймёт, что всё это — самообман, что спасения не существует, что нет ни очищения, ни искупления, ни финальной точки, где можно выдохнуть?
И когда — если не когда, а если — он решится закончить всё сам?
Эта мысль не пугала.
Она просто была.
Как вороны — чёрные, назойливые, всегда рядом. Они кружили над ним, каркали, напоминали, что он жив лишь по инерции. Что каждый шаг — это отсрочка. Что он уже давно должен был исчезнуть, но почему-то продолжает существовать, цепляясь за эфемерную цель, будто она — последняя нить, удерживающая его от падения в пустоту.
Кто он теперь?
Глупец, отказавшийся вовремя отпустить? Храбрец, идущий наперекор очевидному? Или просто ходячий труп — оболочка, внутри которой осталось лишь эхо утраченного смысла? Он не знал. И, пожалуй, именно это знание — или его отсутствие — было самым мучительным.
— Ему особенно нравится яичная скорлупа, — не меняя добродушного тона и улыбки на лице, отреагировал на действия Моховика наш герой. Он достал из подсумка мешочек — внутри было именно то, что нужно. Эльф был здесь постоянным посетителем и потому нередко разговаривал с огоньком. Ловким движением руки он подкинул угощение волшебному малышу и заботливо улыбнулся во все свои тридцать два.
— Присаживайтесь за компанию. Ночь впереди длинная — быть может, и у вас найдутся занимательные истории?
Иногда судьба усмехается прямо тебе в лицо, и ты ничего не можешь с этим поделать. Вот и сейчас — история, словно цикличное колесо, совершала полный оборот и представала в тех же красках, лишь в иной обёртке. Не слишком весело, если честно, но утопать в меланхолии и тоске Даэнорт не собирался. Совпадения зачастую всего лишь случайны и не более того.
— Вы занятный, господин… странствующий торговец. Думаете о своей работе даже тогда, когда пытаетесь отдохнуть. Похвально, — трудно было понять, что именно эльф вкладывал в это определение. Его поток мыслей был непредсказуем и порой запутан — отпечаток долгих лет, проведённых наедине с собой. Говорил он не так складно, как рассказывал легенды.
— Я ищу кое-что, и это должно быть на западе, так что мой путь также пролегает через Хиллсгард. Правда, не уверен, что отыщу… Но таков мой путь — скитаться, пока не прилетит стрела в колено, — при этом Даэнорт словно намеренно опустил второй возможный исход. Вариант успеха в своих поисках он будто изначально вычеркнул, приняв мысль о том, что искомая панацея может оказаться лишь очередной лживой пустышкой
— Меня зовут Даэнорт. Просто Даэнорт. Можете звать меня Даэн, если хотите, — вспомнив о манерах, молодой эльф наконец представился. Разумеется, он не стал уточнять своё происхождение: те, кто живёт в Зеленолесье или хотя бы ориентируется в его делах, прекрасно знают, какая репутация тянется за Карн’Вэйнами — некогда знатным эльфийским домом, изгнанным на окраины региона. Да, ему вряд ли могли причинить серьёзный вред, но это вовсе не уменьшало желания избегать неудобных вопросов.
