Открыв дверь своих покоев, Атон Альмеон столкнулся с привычным дворцовым укладом, который за время его отсутствия, казалось, нисколько не изменился. Коридоры по-прежнему были наполнены размеренным движением слуг, солнечный свет всё так же золотил белый камень стен, а за высокими арками продолжалась та же неторопливая жизнь резиденции, словно Хранитель не провёл последние часы в глубоком сне и мир за это время не успел измениться ни на крупицу. И всё же стоило ему сделать несколько шагов, как привычная картина дала трещину. У центрального входа происходило нечто настолько необычное, что даже дворцовая стража, привыкшая к самым причудливым проявлениям человеческого безрассудства, заметно потеряла терпение.
Возле массивных дверей Самаил и Зара пытались удержать мужчину в потрёпанном балахоне, чьё состояние говорило о нём гораздо больше любых слов. Незнакомец выглядел так, словно провёл в дороге не часы, а несколько дней: одежда покрылась дорожной пылью, волосы слиплись от пота, а между спутанными прядями застряли мелкие песчинки. Он тяжело дышал, то и дело сбивался на полуслове, однако продолжал с какой-то болезненной настойчивостью размахивать перед стражниками цветком, словно именно это небольшое растение было величайшим доказательством в его жизни. В его голосе причудливо перемешивались возбуждение и изнеможение, восторг и отчаяние, а глаза лихорадочно блестели так, что ещё мгновение — и его можно было бы принять либо за безумца, либо за человека, только что увидевшего чудо.
Несколько часов его не пускали внутрь, каждый раз повторяя одно и то же: правитель отдыхает. Однако появление Атона мгновенно изменило всё. Незнакомец заметил его почти сразу и замер, будто перед ним возникло не просто величественное воплощение власти, а сама фигура из его молитв и надежд. В его взгляде появилось такое благоговение, что Хранитель на короткий миг действительно мог показаться ему кем-то вроде святого, сошедшего с небес по его отчаянной просьбе. Мужчина вновь рванулся вперёд, на этот раз с такой силой, что Самаил и Зара едва успели отступить, а затем, окончательно потеряв равновесие, споткнулся о собственный балахон и тяжело рухнул на колени прямо перед Атоном. Возможно, в каком-то смысле это даже оказалось удачей: оказавшись у самых ног Хранителя, он немедленно склонил голову к полу и несколько раз торопливо поклонился, после чего дрожащими пальцами полез за пазуху и достал то, ради чего, по всей видимости, проделал весь этот путь.
Небольшой, почти невзрачный цветок на первый взгляд, он тем не менее казался здесь совершенно чужеродным. Белоснежные лепестки окружали тонкий, ярко-зелёный стебель, а в самом центре возвышалась налитая золотисто-жёлтая тычинка. Среди дворцового камня, песков и привычного сухого воздуха Оазиса растение выглядело почти невозможным, словно маленький кусочек другого мира каким-то чудом оказался в руках этого измождённого человека.
— О господин! Хранитель! Услышьте меня, прошу вас, услышьте! Это было больше похоже на молитву, чем на обращение к правителю. Возможно, именно несколько часов, проведённых за воротами резиденции, окончательно довели мужчину до состояния, в котором просьба давно перестала быть просьбой и превратилась в отчаянное стремление быть услышанным хотя бы кем-нибудь. Он поднял цветок выше, почти поднося его к лицу Атона, словно боялся, что без этого жеста ему попросту не поверят.
— Оазис! Источник воды! Я нашёл его! Нашёл прямо посреди пустыни! Прямо передо мной появилась вода! — слова вырывались из него одно за другим, захлёбываясь от восторга. — Этот цветок… Я сорвал его прямо там! Он вырос среди песка, господин! Среди той земли, что не даёт ничего, кроме голода, жажды и смерти! Понимаете?! Там есть вода! Настоящая вода! Его голос дрогнул, а затем неожиданно стал почти детским от переполнявшего его чувства.
— Это знак, господин! Я знаю, что это знак! Как только вы взошли на престол, сами Боги услышали наши молитвы и наградили Оазис! Они даровали нам второй источник! Разве… разве это не прекрасно? Он поднял лицо, и теперь Атон мог рассмотреть его по-настоящему. В этих глазах не было привычной для лжеца уверенности, не было расчётливости человека, пришедшего требовать награды за выдуманное открытие. Там царило почти болезненное счастье. Человек был измотан до предела, его губы пересохли, дыхание сбивалось, а песок, забившийся в волосы, одежду и даже складки потрёпанного балахона, говорил о том, что путь сюда действительно был долгим. Он не пришёл. Он добежал. Бежал так, словно от того, насколько быстро достигнет дворца, зависело нечто гораздо большее, чем его собственная жизнь. И теперь, стоя на коленях перед молодым Хранителем и прижимая к груди маленький белый цветок, он смотрел на Атона так, будто принёс ему не растение, а частицу самого чуда. Частицу воды посреди бесконечных Песков.
